и мы сидели, сидели в каком-то недоумении счастья. одной рукой я обнимал тебя, слыша биение твоего сердца, а в другой держал твою руку, чувствуя через неё всю тебя.
meg myers — sweet liar

скажи, что ты хочешь?

слова, сорванные с её губ весенним лёгким цветком, выстреливают в твою голову, от них кружится голова и теряется контроль. ты почти её не слышишь, сжимая её левую руку. замечаешь блеск обручального кольца в паре с помолвочным, чувствуешь присутствие третьего в вашей паре, незримого, но такого не-вовремя-ненужного. ты бы хотел снять их в первую же очередь, лишь бы избавиться от этого призрака, избавиться от которого сама анджелина, видимо, не в силах, иначе зачем приходить на встречу с мужчиной, с которым у тебя сто процентов неоднозначная история, надевая эти чёртовы кольца? кровь закипает в твоих венах, смысл её слов пульсирует в голове, и она начинает болеть, прорабатывая каждое слово раз за разом. молчание затягивается, а ты всё так же крутишь эти кольца на её пальце, пытаясь совладать со своими воспаленными мыслями. тебе казалось, что твои ноги сделаны из ваты — ты совершенно их не чувствовал — а в череп воткнулся штырь.

— я хочу тебя.

это не признание в любви, и не, что читают в романтических книжках в лет четырнадцать. ты знал, что она не даст тебе ничего, кроме постоянной головной боли до ломающихся рёбер в районе сердца. а ты ей не дашь ничего, кроме постоянной неуверенности в будущем. ты впервые был откровенен с собой — у вас никогда ничего бы не получилось. ни семьи, ни прочных серьёзных отношений, ни даже дружбы на века. вы катаете друг друга на бесконечных качелях эмоций смешанного из тайного, подавленного удовольствия, которое вы можете выплёскивать только наедине, всем своим видом показывая на людях, что вы чужие всех чужих, и из страха быть пойманными за шкирку. ты пил этот коктейль, захлёбываясь, стараясь затуманить своё сознание, лишь бы не было так плохо и больно. чтобы ты поскорее забылся, растворился в ней. забыл своё имя, своё место в этом мире, в этой плоскости.

сжимаешь её талию так сильно, но, кажется, она даже не обращает на это внимание. всё её внимание было сосредоточено на твоём лице, полном всех эмоций, которые ты уже не мог сдерживать. смесь боли, разочарования, невозможной и еле сдерживаемой страсти к ней, маленькой джонсон. ты чувствовал свою вину перед джорджем, что ведёт себя эгоистично перед другом, но что ты мог сделать? дальше заталкивать свои эмоции в адскую топку, полную всех моментов с его женой? ты слишком долго лелеял мечту о ней, хоть и отказывался от каждой из них раз за разом, пытаясь сжечь их в мимолётных приступах страсти к рандомным девушкам. с некоторыми получалось чуть лучше — на несколько месяцев ты тушил этот пожар, разгораемый внутри. сейчас ты в этом пожаре топил свою совесть, дружбу с джорджем, собственное достоинство, всю свою жизнь. ты был готов всё в нём сжечь, даже себя, всё, чёрт, только ради неё. чтобы она дальше продолжала так же за тебя цепляться, нуждаться в тебе, как в единственной соломинке, соединяющей её с этим миром.

она прикасается к тебе губами, и, кажется, ты упал в ад. горько-терпкий вкус сигарет смешивался с вкусом того вина, которое вы распили по отдельности. ты чувствовал тот запах жжёного сахара, табака и корицы, о котором лишь мог догадываться. весь поцелуй был словно соткан в тонкий матовый шёлк, пронизанный горечью, отчуждением, разочарованием. ты пил его, будто это яркий солнечный день, наполняемый тебя до краёв, делающий тебя полным, существующим. ты перебираешь складки твоей рубашки, так небрежно сидящей на ней, словно прикасаешься к клавишам старого фортепиано — бережно, почти ласково, как будто гладишь кота, купающегося в нежных весенних лучах, — ни в какое сравнение с поцелуем, который вы преподносили в жертву друг другу. она держит тебя за воротник рубашки, будто если прикоснётся к коже, то сгорит или пропадёт. ты же не можешь отказать себе в таком удовольствии — слепо прикасаешься к её подбородку, чуть сжимая и притягивая к себе. ты хотела власти — получи и распишись. не успев даже очнуться внутри этого адского поцелуя, как свежий ночной воздух проникает между вами двумя, даря спасительный глоток, чтобы наконец прийти в себя, очнуться.

она что-то шепчет тебе на ухо, прикасаясь краешком губ к щеке. кажется, место её прикосновений жжёт до невидимых ожогов. ты не до конца осознавал, почему у тебя такая острая реакция на каждое её прикосновение. она тебя пьянила тебя своим присутствием рядом, что наконец выбрала тебя, хоть и на один вечер. а зачем тебе больше? ты и представить большего не мог, да и просить. наконец образ из писем соединяется с реальной анджелиной джонсон, и от осознания, что это один и тот же человек чуть кружится голова. ты едва заметно киваешь, всё ещё не в силах произнести и слова. она превращает тебя в инвалида — совершенно немого, глухого, способного лишь следовать за ней туда, куда бы она ни привела. казалось, что мир сузился до одной-единственной точки во всей вселенной, и ничего вокруг не существовало — ни твоей пустой квартиры, ожидающей твоего возвращения в реальность, ни живущего где-то вдалеке джорджа, ни друзей твоих или джонсон. как будто сейчас улицы пустовали только ради вас двоих, чтобы вы беспрепятственно могли дойти до номера анджелины в отеле и забыться в нём до утра, пока правда не обрушится на вас водопадом.

ты хотел прочитать каждый тонкий изгиб её ловкого тела, хотел заучить каждую чёрточку, родинку и шрамик наизусть, чтобы повторять их, как только закрываются глаза в мучительном ожидании сна. ты хотел запомнить её повзрослевший голос — как она смеется, как говорит твоё имя, особенно в темноте, на слишком холодных простынях для вас обоих; с какой интонацией зовёт тебя к себе — хотел запомнить каждое её слово, произнесенное в его присутствии. бег её улыбки ты, видимо, совсем загнёшься, зачахнешь как цветок без воды и без света. она точно освещала твою жизнь, как тысячи звёзд, существующих только для тебя. ты не мог забыть прикосновения её бархатных губ к твоей щеке, похожее на прикосновение вязаного матерью шарфа. ты хотел целовать её плечи, губы, ключицы, ладони, пока не насытишься, пока не поймёшь, что ей пора обратно, к мужу. по спине проходит мерзкий холодок. ты бы хотел за всё отведённое вам время сберечь в сердце каждый изгиб её тела, чтобы они грели его в мучительном ожидании следующей встречи, если она будет. пока она копается в сумочке, ты припадаешь губами к её шее, как вампир в ужасном фильме, целуешь место, где пульсирует вся её жизнь нежно, чтобы она точно запомнила это навсегда. проводишь губами по плечу, отодвигая грубоватыми пальцами бывшего вратаря ворот тонкой рубашки. она кладёт голову к тебе на плечо, а ты с её намёком кладёшь руку на её живот, плавно проводя по гладкой ткани юбки, спускаясь к её бёдрам. ты бы хотел остановиться, но не можешь, пока она сама не отодвигается, наконец открывая дверь.

она кивает тебе на дверь ванной, и ты становишься перед неизвестностью. опираешься на раковину в попытках унять свою дрожь. а чего ты ждал? что вы выпьете вина, и каждый разойдётся по своим делам? ты знал, на что шёл. знал, когда писал письма, когда шёл от своего дома в ресторан, считая шаги, знал, когда увидел её на пороге. ты всё это время знал, к чему всё идёт. тогда почему тело так предательски дрожит? окунаешь руки в ледяную воду и протираешь горячее лицо. на секунду тебе становится легче, но лишь на секунду. ты знал, что любви между вами никакой — это всё подчёркнутая многочисленными письмами недовлюбленность, искаженная и вывернутая, нарочито неправильная и старая, не выплеснутая годами страсть, которую вы (ты) сдерживали годами. несколько раз проводишь мокрыми ладонями по лицу, приводя себя в чувство, возвращаясь в реальность. ты всё ещё надеялся, что это всё мираж, чудеса, что вот-вот и вас вернут обратно в 1998, сразу после битвы, и очнётесь вы в мунго — взглянете друг на друга и снова разойдётесь по своим жизням. распахиваешь дверь и выходишь наружу, чтобы наконец встретиться лицом к лицу со своими демонами. своим главными демоном.

замечаешь её, стоящую на балконе, похожую на греческую статую — неподвижную, с кожей, высеченной из мрамора. свет уличного фонаря обрамлял её силуэт, ставший ещё меньше. скидываешь с плеч пиджак и бросаешь на кровать, проходя через всю комнату по направлению к балкону. замечаешь в углу комнаты старый проигрыватель с набором пластинок, и не отказываешь себе в удовольствии поставить музыку. может, это расслабит напряженную обстановку между вами. откапываешь среди огромной стопки пластинку с лучшими песнями фрэнка синатры и пробегаешь глазами по списку. ага, вот оно. тихой мелодией полилась одна из твоих любимых песен, отлично подходящих к тому, что происходило между вами — moon river. кажется, джонсон даже не заметила твоего присутствия и манипуляций, так же, как и музыки. медленно, стараясь оттянуть момент от неизбежного, подходишь к ней, наблюдающей за чем-то внизу улицы. проводишь кончиками пальцев по шее, направляясь к плечу, руке, ладони. чуть сжимаешь её, и обнимаешь за талию, едва заметно прикасаясь губами к макушке. она поворачивается к тебе лицом, и ты не можешь удержаться от того, чтобы взглянуть в её глаза.

они полны неизвестности, ты даже не знал, как расшифровать это послание, переданное ему её глазами. притягиваешь её чуть ближе к себе и берёшь её левую руку в свою, прикасаясь к костяшкам сухими губами. колец уже не было, и ты вздыхаешь внутри себя с едва скрываемым облегчением. та тонкая нить, которая держала тебя и анджелину с джорджем, была разорвана, и ты чувствовал себя абсолютно свободным. ты медленно начинаешь покачиваться с ней в танце, топчась на месте. ты не был фанатом танцев, но этого момента ждал как будто всю свою жизнь. ты наклоняешься к её уху, шепча:

— знаешь, я так боялся нашей встречи. не с человеком по переписке, я имею ввиду, а именно с тобой, — слегка усмехаешься, чуть сильнее сжимая ладонь, сминая рубашку. боже, как хотелось её снять, прямо сейчас. — когда ты приходила ко мне с джорджем, я думал, что сойду с ума, — прикасаешься губами к её шее, ближе к волосам, — наверное, я безумец и совсем свихнулся, — легким движением руки начинаешь выдёргивать рубашку из юбки. осторожно, чтобы сильнее прочувствовать момент. сонный город за окном пел про тишину, казалось, что всё вокруг вымерло только для вас двоих. пробираешься ледяными пальцами под рубашку, гладишь её спину снизу вверх, чуть сжимая и надавливая, чтобы понять, что это происходит наяву, а не очередной безумный твой сон, — мне кажется, что это чёртов сон, — прерывисто шепчешь ты, озвучивая свои мысли. губы исследуют россыпь родинок между ключицами и плечом, ты пытаешься поцеловать каждую, оставить свой поцелуй на каждом миллиметре её тела, чтобы она могла прикасаться к ним и вспоминать о нём. правая рука наконец отпускает руку анджелины, и помогает левой в путешествии по пуговицам на рубашке. осторожнее, вуд, не спугни её. когда дело сделано, ты опускашься чуть ниже, и подхватываешь её на руки, такую невесомую, и припадаешь к её губам.

на проигрывателе заиграла strangers in the night.

январь 1992
melanie martinez — wheels on the bus

ты сжимал бумажку едва дрожащими руками и не мог поверить своим глазам. она так просто бросала ему вызов, даже не так, она так просто вмешивалась в его упорядоченную, расписанную по кирпичикам, по мелкому почерку в толстой тетради, жизнь, словно была в ней неписаной хозяйкой. будто ты жил только ей. ты усмехаешься своим мыслям — как много пафоса в мыслях для шестнадцати лет. но ты ничего не мог поделать — ты падал в эту полудетскую, едва взращенную влюбленность, как падает снег со склона — стремительно и без остановки. ты прячешь лицо в руки, пытаясь успокоить его жар, утихимирить своё сердце, чтобы оно не сбивалось так с ритма, что ты задыхался. это всё было неправильно — влюбляться в четырнадцатилетнюю девочку, едва знающую тебя. может, ей было просто жаль тебя? ты выглядел наверняка нелепо, когда уносил ноги с большого зала утром в рождество. ты не до конца даже понимал, как она вообще узнала о твоём подарке — ты не делился этим ни с одной живой душой. к тому же, как можно рассказать об этом? эй, привет, крейг, я тут влюбился в четырнадцатилетнюю девчонку, которая, помнишь, отдавила нам все ноги в хогвартс-экспрессе три года назад?

смешно.

в голове роится туча мыслей, сгоняя твою головную боль к вискам. и как поступить в такой ситуации? дать ей бразды правления данным карнавалом или побыть мужчиной, наконец, настоящим принцем из сказки — тебе почему-то казалось, что несмотря на свою гриффиндорскую силу и храбрость, джонсон хотелось почувствовать себя немного слабой, без всяких намеков, — и не скрывать себя настоящего за масками, которыми ты привык себя покрывать с ног до головы, как зимней мантией в сильную вьюгу. убрать маску строгого и сурового капитана, отличного ученика пятого курса с надеждой на превосходного, хорошего сына, который годы учёбы в хогвартсе не схлопотал ни одного выговора и побывал лишь на одной отработке. ты должен был хоть кому-то показать себя настоящего, что на самом деле творилось у тебя на душе под тонной стальной брони, недоступной ни для кого. поймёт ли она — вопрос десятый, и ты сильно не хотел задумываться над этим. откидывая посторонние мысли, ты идёшь прямиком в совятню, сжимая в реку только что начёрканную записку:

давай попробуем.
завтра в 11 на стадионе.
о.в.

***

ночь накануне выдалась чересчур снежной. ветер был в витражные окна с такой силой, словно страстно желал расколотить их на мелкие осколки. тебе не спалось перед утренней встречей, и ты наблюдал из под прикрытого полога, как крупные снежинки разбиваются о стекло, превращаясь в снежную пыль. сердце пекло под ребрами, и ты чувствовал, что почти бредишь. если это любовь, то ну её в пекло, — думалось тебе под одеялом, — лучше продолжать играть в квиддич и не обращать на джонсон никакого внимания. так же легче? так же лучше? поворачиваешься на другой бок в попытке наконец уснуть — не считать снежинки, как вкрапления янтарного в глазах анджелины днями раннее, когда вы случайно столкнулись в не очень широком коридоре. ты тогда едва смог унести ноги от трепетавшего сердца и немеющего взгляда под напором девчонки. боже, вуд, очнись, она же вправду девчонка.

ты проворочался на кровати почти до самого рассвета и провалился в забытье совсем ненадолго, проснувшись совершенно помятым и невыспавшимся. хорош жених, — подумалось тебе, рассматривая себя в зеркало. лохматишь волосы — дурная детская привычка. как прилежный ученик идёшь на трансфигурацию, чтобы профессор макгонагалл ничего не заподозрила. ведь ты её любимчик — она часто идёт тебе навстречу, помогает найти ловца-первокурсника, закрывает глаза на твои очевидные промахи, а иногда на нарушение правил. ты отплачивал тем же — изо всех сил стремился к победе в межфакультетском чемпионате. иногда, конечно, одного стремления мало, поэтому ты так много сил и веры вкладывал в игроков своей команды, которые чаще всего тебя даже не слушали. ты даже перестал обижаться на них — они просто не понимали, насколько это важно для факультета и для тебя в частности. после трансфигурации ты как можно незаметнее ускользнул от своих друзей и направился в башню гриффиндора, чтобы переодеться и взять с собой метлу. быстро хватаешь всё необходимое, спускаешься в удивительно пустую гостиную и садишься в своё любимое кресло в углу комнаты в ожидании джонсон. спустя долгие пятнадцать минут она спускается — как всегда одаривая тебя своим внимательным взглядом и уверенной улыбкой. ты был словно заворожен, и как так раньше ты этого не замечал? этого света, сочившегося сквозь неё из всех щелей, казалось, что он мог озарить всю гостиную и заглянуть в мрак твоей души, осветить в нём каждый уголок и закуток, дать тебе то, в чём ты так сильно нуждался — самого себя. ты улыбаешься уголками губ в ответ:

— ну что, пойдём?

она кивает, и вы как две мышки крадётесь по тихим коридорам хогвартса, лишь бы не напороться ни на кого из преподавателей или филча. идёте тридцатой дорогой, по самым малопосещаемым закоулкам. ты чувствовал какое-то непередаваемое чувство единения с анджелиной — интимное, будто какие-то невидимые нити связывали вас с этого момента. ты шёл чуть впереди, проверяя дорогу, а она иногда подходила так близко, что перехватывало дыхание и потели ладони, из-за чего постоянно приходилось перехватывать метлу. наверное, через несколько лет тебе это покажется забавным — эта детская влюбленность в эту независимую и гордую девчонку, но сейчас ты волновался так, что внутри всё дрожало и содрогалось от мысли, что сейчас вы наедине, но что делать? протянуть руку, чтобы легко коснуться её ладони? а если она не так поймёт и примет за чрезмерный намёк? или стоит её поцеловать после тренировки? когда вы оба разгоряченные и возбужденные от успехов? мысли резали череп нещадно, ты хотел бы все их отогнать, чтобы насладиться моментом. они так сильно въелись в твой мозг, что вы едва не попались профессору синистре, медленно шествующей по коридору. рука анджелины проворно хватает твою и что есть силы тянет в нишу за доспехами рыцаря. конечно, ей не хватает сил, чтобы сдвинуть тебя с места, но ты быстро понимаешь что к чему и аккуратно залезаешь в нишу вслед за девчонкой. место её прикосновения чуть жжет, и чувствуешь легкое разочарование от того, насколько легко она может прикасаться к тебе — тебе казалось, что она всё это делала лишь из дружеских чувств и из ощущения неловкости между ними. отдышавшись пару минут, вы продолжаете свой путь к стадиону.

поле укрывало плотное одеяло из снега — рассыпчатого и нетронутого. сугробы были очень глубокими, а под ними была корка льда, и ты протянул руку джонсон, чтобы она не провалилась под снег целиком. она неловко берёт твои пальцы, словно волнуясь, и сжимает их в своих. ты позже подумал, что мог отчистить дорогу с помощью волшебной палочки, но в тот момент эта грандиозная мысль даже не пришла в твою голову. против воли все мысли скопились нервным комком в твоей ладони, которая сжимала ладонь девушки. ты пытался сопротивляться этому — ведь это неправильно, ты должен чувствовать к ней лишь дружеские или почти отцовские чувства, но ничего поделать не мог. ты пару раз украдкой оглядывался, чтобы взглянуть на её сосредоточенное лицо, на длинные волосы, убранные в высокий хвост. она была маленькой — едва могла достать тебе до плеча. уютное тепло разлилось по твоему телу, и ты почувствовал, что хотел бы оберегать её, даже если она тебя отвергнет. оберегать издалека — бросаться под бладжеры, относить её заснувшую в кресле в гостиной обратно в комнату, помогать с учебой. ты желал быть ей близким, насколько она позволит.

дойдя до середины поля, вы оба взмыли в воздух. ты обожал это чувство всем сердцем — когда метла вибрирует между ног, разгоняясь и взмывая всё выше в воздух, когда ветер свистит в ушах, а их закладывает так, что ты не слышишь по меньшей мере ничего, когда ты готов заорать от ощущения абсолютно, распирающего счастья. что ты и делаешь. тебе мерещится, что ты слышишь её смех, но понимаешь, что это лишь твои додумки, чтобы момент был до последнего идеальным. через некоторое время вы начинаете разучивать новые для анджелины фигуры, которые ты увидел в многочисленных книгах, прочитанных тобой, и на бесчисленных матчах, увиденных тобой. сначала у неё ничего не получалось — оно и понятно, это было высшим пилотажем, уровень звезд квиддича. но ты настаивал на том, чтобы она не опускала руки, а продолжала делать. раз-два-три. спустя сотое повторение, совершенно измученные, вы начали спускаться вниз, когда увидели фигурку в зеленом пальто в клетку — профессор макгонагалл направлялась прямиком к вам. мурашки прошлись по позвоночнику, вы попались, и сейчас вам несдобровать. ты аккуратно приземляешься на снежную гладь стадиона и быстрым шагом идёшь к декану.

— профессор макгонагалл, я... — но профессор тебя прерывает резким жестом.

— минус 50 очков с каждого из вас за прогул и самовольные тренировки на поле. и назначаю вам месяц отработок у меня, о времени и месте сообщу завтра. всего хорошего, вуд, джонсон, — она резко разворачивается на каблуках и идёт обратно в замок. вы с понурыми лицами идёте вслед за ней.

***

ты надеялся на то, что профессор быстро отойдёт и забудет про отработки. как можно заставить капитана команды и одного из лучших охотников заставить отрабатывать наказание вместо тренировок? она что, совсем не хотела, чтобы гриффиндор победил? к сожалению, об отработках она не забыла и назначила одни из самых суровых — каждый вечер протирать от пыли корешки книг в библиотеке под присмотром мадам пинс. без магии. ты чуть не взвыл от этих новостей. скучнее занятия на четыре недели придумать нельзя. первая отработка была назначена на тот же вечер. ты встретил анжделину у входа в библиотеку, и проводил к месту отработки в полнейшем молчании. выслушав задание от мадам пинс, приступили к работе. через несколько минут у тебя, хорошего спортсмена, начала болеть спина и шея. ты бросил тряпку на книжную полку и нарушил молчание.

— джонсон, прости меня. из-за меня мы тут. я думал, что всё пройдёт хорошо.