хогвартс покрылся апрельской дымкой, словно в тёплое зимнее одеяло. туман и лёд сковывает лёгкие по самую глотку — не вдохнуть, душит и мучает. в витражные стёкла окон мгла стучится, а ветер промозглый ползёт по плечам, как змея ледяная. ты стоишь под ледяной водой уже целую вечность, пытаясь утихомирить голоса в своей голове, разбирающие тебя, как конструктор на части. усталость разрывает тебя изнутри — будто те же голоса съели тебя на праздничный ужин, растащив по огромному куску. внутри тебя пусто и холодно, как в братской могиле — смесь из тел, крови, земли и слёз. где-то под ними и теплится твоя душа.

спой похоронную песнь своей молодости. ты — просто мальчишка среди жестокого мира. ты смотришь ей в глаза, и просишь — сомкни свои пальцы вокруг моей шеи. она смотрит сквозь столы на тебя одного, и это так сильно впечатывается в твою голову, что ты хочешь вырвать это воспоминание с корнем. будто она знает, что у тебя в голове, там, за толщиной стен. не чувствуешь ни холода, ни-че-го. как будто ты уже погребен. тебе мерещится апрельский снег за окнами, но ты слишком поздно осознаёшь, что находишься под землей, под чёртовым озером. воздуха не хватает, и ты выныриваешь из своего сна, пытаясь понять, где же ты, чёрт возьми.

hozier — arsonist's lullabye

ты ищешь в этом письме сотни букв, но ни одна не складывается в нужное тебе слово. ты бы хотел найти там «никогда» или хотя бы «позже». ты всегда считал своего отца тюфяком, но в этом письме ни грамма сомнений. ты должен жениться — как кровавая пощечина, сбивает в тебе воздух и силы. слова застревают где-то в горле, не в силах выйти. ты сжимаешь кулак, а буквы всё прыгают в ровном хороводе в попытках привлечь твоё внимание. ни слова — «пойми, так будет лучше» или на случай «это ради твоего блага». ни черта. бросаешь письмо в кубок с водой, чтобы из него вытекли все чернила. жидкость темнеет, а ты украдкой поднимаешь взгляд на стол хаффлпаффа.

она редко сидит лицом к тебе, чаще всего — поворачивается спиной, чтобы ты видел как ложатся волосы по её спине. ты знаешь, что они вьются на концах, а после лета они всегда полны солнечных, выгоревших прядей. у паркинсонов дом на берегу средиземного моря, по детству ты не раз там бывал — пока родители дружили. она никогда на тебя не смотрит через плечо, лишь изредка бросает взгляд в никуда, в противоположную стену. чувствуешь своё бессилие в эти моменты — каково быть совершенно безынтересным? ты пытаешь себя ей, ты одержим, как в старых романах. вроде мистера дарси, но в крайней, параноидальной степени.

ты закрываешь глаза — она смотрит на тебя будто сквозь сотню столов и лет. впивается в твои глаза взглядом, не отрывая своих карих глаз. ты не в силах и шелохнуться — будто сейчас этот морок исчезнет. она смотрит на тебя так, будто всё знает. будто видит все твои письма с тем, кого бы одобрил твой дед. будто знает, что ты за ней наблюдаешь уже не первый месяц, а с того лета, когда её семья в последний раз была вхожа в дом твоей семьи. глаза у неё как восход над полем — светлые, искрящиеся, полные сияющего перламутра. она сама как тот самый лучик солнца, недосягаемый, но такой желанный. ты открываешь глаза — кажется, этого никогда и не было. но вспоминаешь ты об этом каждую чёртову минуту.

на улице идёт снег — как в твоём сегодняшнем сне. надеешься, что в последний раз в этом году. тебе нужно проветрить мысли — от письма отца, от приближающихся экзаменов, от неё. ты уверен, что это не поможет, но это прекрасная возможность побыть одному в свободное от учёбы утро. будь твоя воля — ты бы свалил отсюда ещё раньше, но ты страстно желал стать кем-то большим, нежели твой никудышный отец. найти своё место в этом мире, забыться в работе. его приказ был не к месту в твоих планах — ни в ближайших, ни в дальнейших. будь у тебя возможность (силы) — ты бы закрыл своё сердце на тысячи замков, и выбросил бы тонну ключей в чёрное озеро, чтобы никто не достал и не нашёл. ты бы перестал хоронить свои чувства в глубине своей холодной души, в попытках прекратить борьбу с собой.

ты слышишь тихие, крадущиеся шаги, следующие за тобой. нутро напрягается, будто за тобой следует опасный хищник. ты был бы рад, если бы этот зверь добил бы тебя в этот паршивый день — растерзал бы когтями твою грудь, вонзая клыки как можно глубже в твою шею, прямо в артерию. прикончил бы тебя побыстрее — и измученный день был бы окончен, как и твоя уставшая жизнь. ты оборачиваешься — плавно — и видишь испуг в её глазах. она была похожа на загнанного зверька, попавшего в холодный капкан. ледяная улыбка растекается по твоим губам, и ты не знаешь, как её стереть со своего лица. внутри тебя всё клокочет и трепыхается, будто в попытках сдержать свои истинные эмоции.

я — настоящий дурак. и тот, что в колоде теряется, и на самом деле. ты — живое солнце, и я боюсь к тебе прикоснуться — ещё чуть-чуть и обожгусь. я не знаю, что тебе и сказать, кроме злой усмешки. я и не знаю, кто я на самом деле, — чтобы тебе показать. я — стрела, попадающая в цель, окровавленная и жестокая; ураган, поднимающий пыль и разрушающий всё вокруг; забор перекошенный, чуть прикоснёшься — и рухнет. ты бы знала, как внутри меня всё ноет, когда ты мимолётно смотришь на меня, когда ты невзначай улыбаешься — даже если и не мне. ты бы знала, будь что — я встану перед тобой горой, стеной, чем ты хочешь. но ты стоишь так, будто тебе всё совершенно безразлично. особенно я.

ты сжимаешь челюсти до скрипа, а улыбка превращается в ужасную гримасу. сердце в груди успокаивает свой путь, будто тебе совершенно наплевать, что здесь стоит чужой тебе человек. ты хочешь пройти мимо неё, зайти снова в замок, запереться в своей комнате, и смотреть в потолок. как минимум вечность. она смотрит в глаза твои внимательно, словно ставит тебе диагноз — вы влюблены в меня, но это совершенно бесполезно. ты фыркаешь внутрь себя, а на душе кошки выскребают последние твои жизненные силы. как будто тебе не восемнадцать, а пятьдесят. вы слишком разные, а это значит, что между вами может быть лишь пропасть. руки в карманах дрожат, а ты пытаешься понять, что же делать дальше.

— что, тоже получила письмо от папочки, — не вопрос, а утверждение, подкрепленное ухмылкой. ты видишь, как она топчется на месте, не в силах начать диалог. бедная хаффлпаффка. наверняка напридумывала всякого. — ну и что он тебе сказал? что я отличная кандидатура для такой, как ты? — голос тихий, размеренный, будто внутри не бушует океан, облизывая твои остатки самоконтроля. она стоит так близко, что ты можешь прикоснуться кончиками пальцев к её щеке, и притянуть для поцелуя. ты бы посоревновался с ней, у кого больше рубцы и громче байки от этой истории с женитьбой. — не волнуйся, я не собираюсь на тебе жениться, — ложь соскальзывает с языка так легко, что ты сам в неё веришь. что ты на самом деле не хотел бы сделать её своей женой — не сейчас, конечно, но через лет пять. будто в твоей голове никогда не проносился её образ в белоснежном платье и в тиаре твоей матери. — извини, мне пора, — ты даже не слушаешь её слова, они не усваиваются у тебя в голове. ты проходишь мимо неё, совершенно безразличный и исчезаешь в дымке апрельского снега.

***
eden — icarus

на ужине ты специально садишься к ней спиной, чтобы не видеть её взгляда. голова раскалывалась, будто по ней ударили сотней кирпичей. ты раз за разом прогоняешь в своей памяти ваш разговор, пытаясь его отполировать, и сложить в шкатулку в своей голове, предназначенную специально для неё. чувствуешь, как её горячий взгляд впивается в твою спину, но стараешься игнорировать её взгляд, и сдерживать себя, чтобы не обернуться в ответ. наверное, ты для неё сейчас — оправдание всех несчастий, бед и горестей. ты, возможно, разбил ей сердце. в горло и кусок не лезет, а сил хватает, лишь отпить немного тыквенного сока из кубка. жжение между лопаток не прекращается, и ты оборачиваешься на мгновение, чтобы поймать её взгляд.