hurts - confide in me
рой голосов в голове окончился, этот день высосал тебя полностью. ты привык приходить в больницу опустошённым, как сосуд винный, - с сердцем каменным, да душой мёртвой. чтобы ни единой эмоции не отражалось на лице твоём, кроме сочувствия, чаще - показного. многие говорят - да это легко, лечение назначил, да в путь. а тебе бы руку протянуть, да погладить по плечу, приговаривая, всё будет хорошо, однажды станет проще. хотя ты знаешь, что не станет. посидеть рядом с больным, рассказать пару шуток, чтобы он выдавил улыбку через боль. она расходится в его глазах всеми весенними цветами, а ты думаешь, как бы сказать завтра его матери, что ему осталось не так много, может, пару дней. ты не всегда сам понимал - ты действительно в это веришь или врёшь всем вокруг? ты видишь, знаешь, чувствуешь; временами особенно остро, как сейчас: она рыдает навзрыд. ты уверен, она в голове в первую очередь думает не о самой смерти, об её цепких лапах, а о том, как бы похоронить, как бы сказать всем вокруг. ты кладёшь руку на её ладонь, слегка сжимая, пытаясь дать ей опору, желание выйти из этого ужасного во всех смыслах кабинета; помочь наскрести капельку сил.
она уходит; а ты продолжаешь сидеть за столом. кто бы тебе дал хоть немного сил. тебе всего немного за тридцать, а чувствуешь себя стариком. может, тут год идёт за пять? конечно, не умирают у тебя пациенты каждый день, специфика не та. чаще всего ты лечишь простые сглазы, которые ставят недоучки из ослепляющей мести. чаще - проклятия, неправильно наложенные заклятия, последствия самостоятельного изобретения заклинаний. пустяки, ты думаешь, что справишься с этим играючи. пока не сталкиваешься с тёмными заклятьями; они липнут к твоим рукам, пытаются залезть подальше и поглубже. тебе не страшно подставить себя - страшнее, если некому будет тебя спасти.
ты всегда сидишь за этим столом, когда пытаешься сказать сложные новости, - своеобразная традиция, которую ты не любишь нарушать. островок стабильности во внешнем хаосе событий, которые пытаются разрушить тебя. здесь, в буфете, никто никогда не задерживается, и, как странно, почти не ест. ты любишь здесь сидеть минут по пятнадцать, рассматривать ужасный узор на столах и эти дурацкие обои в розовый цветочек. на стойке до сих пор стоит фигурка с пасхи - потрепанный кролик, который никто не удосужится убрать. ты мог бы принимать людей в уже своём кабинете - широкий стол из дуба, вид на внутренний сад больницы, много света и бутылка огденского виски в нижнем ящике тумбочки. всё для того, чтобы подготовить человека к плохим новостям.
но ты по-настоящему ненавидел этот кабинет. |
ты никогда не отличался особой сентиментальностью - не хранил памятных колдографий, забывал про памятные даты, и в целом был очень рассеян и невнимателен. ты всегда отмахивался - есть дела поважнее - у тебя в отделении лежала женщина, которая кричала от боли так, что закладывало уши, как ты мог во всём этом вспомнить про годовщину первого поцелуя? ты сначала подумал, что это шутка такая, расставаться из-за такой мелочи. но из неё лился поток слов, не закнёшь. слова чёрные, грязные, лились из её рта, а ты думал всё это время - что ты вообще здесь делаешь? зачем ты сидишь за этим столом в этой дурацкой лимонной мантии. вот оно, чего ты всегда так хотел - человек, который хотел с тобой семью. хотел с тобой общий дом да общую кровать, парочку детей. вы хотели на следующей неделе, перед новым годом, съездить в волшебный зверинец и купить кота. рыжего. ведь рыжие приносят счастье.
в твоей голове муравейник из тяжелых мыслей, за которыми ты не можешь угнаться, поймать хоть одну за хвост. они копятся в каком-то углу, в который ты так страстно желаешь попасть, но там всё кричит - посторонним вход воспрещен. ты чувствуешь себя посторонним в своих же мыслях, которые в тебе лабиринт хитросплетенный проели. ты - муляж человека, живущий день ото дня. ходящий на работу, выкуривающий ровно пять сигарет в день. целующий уже бывшую невесту при редких встречах, заказывающий в ресторанах болоньезе и бокал beaujolais villages. ты врастаешь в свои привычки, в свою слякоть ежедневности; она поглощает тебя, как топь, как болото шотландское, по самое горло, и даже не вздохнёшь.
ты смотришь из окна и видишь беготню, заря только начала заниматься, окрашивая тёмный лондон в светло-серые цвета. снова пасмурно, снова вот-вот сорвётся дождь. ты прекрасно знаешь, как вылечить проклятье почти любое, но где достать лекарство, лечащее сердца разбитого оскомины? ты бредешь в свой кабинет, бесконечные стопки бумаг разбирать, и по новой: увольнениежалобасправкаперевод; слова плывут перед глазами, сбиваясь в один длинный текст, бессмысленный, как новомодные маггловские песни. ты чувствуешь себя искалеченным атлантом, который несет на себе больше, чем может; небо на которого скоро сорвётся, и размозжит всё и вся. ты опять слышишь крик той женщины, разрывающий в клочья спокойствие утра - вот и заря рабочего дня.
она скользит в кабинет тихо, почти бесшумно. на часах едва десять, а она уже мнётся на пороге, пряча взгляд от тебя, как провинившийся ребёнок - ты таким видел билла, когда он стащил у молли шоколадную лягушку без разрешения. она пришла на работу как положено - в восемь утра, собранная снаружи, но совершенно разрушенная внутри. на лимонной мантии заломы, будто она в ней же вчера спала - как типично и для тебя самого. ты уже три года наблюдаешь за тем, как гаснет её взгляд ярко-голубых глаз. сначала они искрились фейерверком китайским - красные, жёлтые и зелёные огни; она рвалась до каждого задания, каким бы сложным оно ни было. стажировка всем давалась непросто - ты помнишь себя, как едва переваривал чернеющие органы от проклятий, а потом не мог есть три дня; как кровь у одного из пациентов хлестала изо рта фонтаном алым, и остановить его чем-либо было невозможно, тогда ты упал в обморок в первый раз. сейчас это кажется таким пустяком.
ты не помнишь, когда именно она начала гаснуть, как свеча под куполом. если бы ты знал точный момент, точный день, может, ты бы нашёл способ этого избежать. на стажировке она была лучшей - не боялась крови или гноя; спокойно ела после того, как ей показывали человека без миллилитра крови; писала три свитка отчётов о каждом больном со сложной терминологией, которую ты узнал только спустя годы работы в отделении. ты был благодарен гиппократу, её брату, который попросил тебя устроить её в ваше отделение, как он сказал, подальше от родственников, и там, где спокойно. ты в тот момент усмехнулся - как в этом месте вообще может быть спокойно. и сейчас она стояла перед тобой. абсолютно не спокойная; она нервно теребила пергамент в руках, всё ещё не поднимая взгляд.
ты встаёшь из-за стола и открываешь окно в сад, защищенный тепловыми чарами, благодаря которым он цветёт круглый год. закуриваешь сигарету, уже четвертую за это утро. ты столько раз отдергивал фабиана от того, чтобы он попытался закурить здесь или в твоём доме, а сейчас ты занимаешься тем же самым. она ещё мнётся, а ты хочешь рявкнуть на неё, чтобы она наконец очнулась, и сделала хоть что-то, перестала раздражать тебя своим пристыженным видом.
- ну, говори, сметвик, - ты говоришь тихо, но она вздрагивает от твоих слов, будто ты в неё запустил дюжину кинжалов. ты видишь, как ей неприятно такое обращение - она словно подтягивается и вытягивается в прямую струну, и кладёт тебе на стол клочок пергамента, который теребила минуту назад. - и что это? - ты отходишь от окна, сжимая в пальцах сигарету. берёшь бумажку, и читаешь: прошу уволить по собственному желанию... бла-бла-бла. ты сминаешь бумажку одной рукой и бросаешь в мусорное ведро, куда следом бросаешь и сигарету, поджигая весь набор волшебной палочкой. - свободна.
ты не хотел с ней так говорить, но это было уже третье заявление от неё за прошедший месяц. ты пытался говорить с ней, уговаривать, и по первости этого хватало. а сейчас ты смертельно устал. ты был утомлен новой должностью, на которой человек до тебя явно занимался откровенным бездельем; ты устал от себя и своих мыслей по поводу расхода с голди; ты устал от писем семьи, особенно - матери, которая день за днём оставляла приписку внизу письма - передавай привет голди, ждём её на рождество! ах да, ещё рождество, о котором ты напрочь забыл. у тебя не было сил сюсюкаться с ней, ты уже не раз говорил - она абсолютно талантливый целитель, и если он подпишет её заявление, то сам себе этого не простит. она стоит перед тобой, на расстоянии трёх шагов. ты знаешь, что она ждёт объяснений.
- ты ждёшь объяснений? - повторяешь свои мысли ты. - их не будет. я объяснял тебе всё уже много раз, темисон. если я это сделаю, меня сначала съест твой отец, затем - брат, а остатки я съем сам, - говоришь так же тихо, медленно, чтобы смысл слов отпечатался в её голове. - ты можешь обратиться напрямую к заведующему, но, думаю, он повторит мои слова.
